Патенты уходят — наука выходит на первый план
К 2026 году более половины крупнейших фармкомпаний сталкиваются с истечением патентной защиты ключевых препаратов. Это не разовая проблема, а системный сдвиг: традиционная модель «один блокбастер — один патент» больше не гарантирует стабильных доходов.
Исторически отрасль уже проходила подобные этапы. В начале 2010-х годов истечение патентов на статины и первые биологические препараты вынудило компании ускорить переход к онкологии и редким заболеваниям. Сегодняшний цикл глубже: под угрозой препараты с годовыми продажами в десятки миллиардов долларов, а давление со стороны регуляторов и плательщиков усиливается одновременно.
Новая логика пайплайнов: меньше «копий», больше платформ
Фокус ведущих игроков смещается от линейного расширения портфеля к созданию платформенных технологий— РНК-интерференции, биспецифических антител, амилоидных и инкретиновых комбинаций, клеточной терапии.
Amgen делает ставку на MariTide как потенциально первый ежемесячный препарат для диабета и ожирения, параллельно развивая РНК-терапию olpasiran для сердечно-сосудистых рисков.
Bristol Myers Squibb перестраивает онкологический портфель вокруг CELMoD-молекул, готовя замену препаратам, теряющим эксклюзивность.
GSK демонстрирует редкий для отрасли баланс: одновременно масштабирует вакцины, респираторные биологические препараты и антисмысловые олигонуклеотиды.
Johnson & Johnson экспериментирует с новыми форматами доставки и пероральными пептидами, пытаясь изменить стандарты лечения без инъекций.
Eli Lilly и Novo Nordisk ведут стратегическую гонку в метаболических заболеваниях, где комбинации гормонов и новые механизмы действия превращают ожирение из «лайфстайл-диагноза» в хроническое заболевание с долгосрочной терапией.
Merck готовится к потере эксклюзивности ключевого онкопрепарата, наращивая портфель из десятков поздних клинических программ.
Roche проводит «омоложение портфеля», активно входя в неврологию и ожирение через партнерства и поглощения.
Конкуренция смещается с молекул на стратегии
Рынок становится менее терпимым к «me-too» препаратам. Даже клинически успешные молекулы рискуют не получить широкого возмещения без убедительных данных по долгосрочным исходам.
Для глобальных компаний это означает рост затрат на клинические исследования и производство. Для стран с формирующимися рынками — включая Россию — открывается окно возможностей: локализация, контрактное производство, участие в многоцентровых исследованиях и развитие собственных биотехнологических платформ становятся не просто желательными, а стратегически необходимыми.
Историческая параллель
В 1980-х годах японская фарма переживала аналогичный кризис, уступая позиции США и Европе. Ответом стало масштабное инвестирование в фундаментальную науку и экспорт технологий. Спустя два десятилетия это позволило Японии вернуть влияние в онкологии и вакцинах. Текущий цикл может сыграть схожую роль для новых регионов, если они сумеют встроиться в глобальные цепочки разработки.
Итог
Фармрынок 2026 года — это не просто набор перспективных препаратов, а соревнование научных экосистем. Компании, которые смогут превратить пайплайн в воспроизводимую инновационную машину, переживут патентный обрыв с минимальными потерями. Остальные рискуют остаться поставщиками временных решений в мире, где наука снова становится главным активом.